Джойс Кэри. Новые женщины





Сэмюел Томпсон, государственный служащий, был единственным сыном знаменитой Афинии Баттерсби, лидера движения за женское равноправие. Говорят, у нее первой зародился план поджигать почтовые ящики. Это она придумала шляпу для суфражисток и написала книгу, в которой доказывается, что Шекспиром была на самом деле королева Елизавета. Однако женщинам нынешнего поколения стыдно смеяться над Афинией. Они ей многим обязаны. Она была мужественным человеком, с сильным характером, немало потратила усилий, чтобы добиться для них права голоса и немалым при том поступилась - в частности, собственным чувством юмора.
Своим последовательницам она запрещала выходить замуж, считая, что брак есть падение, но сама, когда женщинам предоставили избирательное право, вышла замуж за Сэнди Томпсона, такого же ярого сторонника женского равноправия, и научила его стряпать - в сущности, сделала из него современного мужа, на тридцать лет опередив историю. Он мыл посуду, а она тем временем мчалась на очередной митинг.
Причем не надо думать, будто Сэнди обвели вокруг пальца. Он добровольно вызвался мыть посуду и научился шить. Он был мужчина задиристого нрава и рад был любому поводу ввязаться в драку. Не будь он воспитан в духе христианского миролюбия, из него вышел бы первоклассный громила. Устраивая демонстрации суфражисток, он обожал колотить полицейских и подрубал пыльные тряпки, чтоб показать, насколько женщины выше стоят в его глазах, чем мужчины.
Это было по-своему очень счастливое супружество. Однако, когда родители посвящают себя единой идее, это дурно сказывается на детях, ибо воображение ребенка, подобно его телу, не рассчитано на то, чтобы неподвижно пребывать в одном и том же положении. Сэмюела воспитывали в суровых правилах - с младых ногтей родители внушали ему, что мальчики немногим лучше грубых животных. Впрочем, как ему после указывали друзья, он не имел права роптать, ему повезло, что он вообще появился на свет, поскольку это, скорей всего, произошло по чистой случайности. Ибо к материнству - по крайней мере когда речь шла о застрельщицах феминистского движения - Афиния относилась еще более непримиримо, чем к браку. По ее мнению, женщины с образованием, если у них есть чувство ответственности, обязаны посвятить себя работе по специальности, дабы занять ведущее место в жизни страны.
Сэмюел внял этим доводам и был смиренно благодарен судьбе уже за то, что ему дарована жизнь, какая ни на есть. Он вырос скромным, тихим человеком. Даже на службе, в Министерстве энергетики, его, кроме ближайших сотрудников, почти никто не знал, разве что по подписи. Он не состоял членом никакого клуба, не играл - правда, любил раскладывать пасьянс. На досуге он собирал марки и, кроме того, с захватывающим интересом следил за новейшими достижениями науки, как о них сообщалось в его утренней газете, старом либеральном издании, выходящем ежедневно и по традиции уделяющем как минимум полстолбца в неделю событиям культурной жизни. Теория расширяющейся Вселенной владела им безраздельно не один месяц и довела его знакомых до помрачения рассудка. Еще его крайне занимала ядерная физика, а также вероятность того, что в одно прекрасное утро произойдет что-нибудь непредвиденное в Харуэлле и мир полетит в тартарары.
В особенности сторонился он женщин - судя по всему, из него должен был получиться закоренелый старый холостяк. Однако в сорок шесть лет он, ко всеобщему изумлению, влюбился в секретаршу у себя на службе и женился. Его избранницей была весьма толковая молодая особа по имени Аминта, едва со скамьи колледжа и в высшей степени современная. Она могла снизойти до Пикассо, но такой предмет, как гомосексуализм, внушал ей лишь безмерную скуку. Она носила шляпку с викторианской камеей, а дома у нее висели два отличных рисунка Милле.
Венчались в церкви. Аминта была ревностной прихожанкой, что приводило в легкое замешательство Сэмюела, который не был даже крещен. Афиния Баттерсби придерживалась вполне определенных взглядов на религию. Как ученый она считала религию вздором, как феминистка - средством порабощения женщин, изобретенным мужчинами. И все же, руководствуясь подсказками Аминты, Сэмюел продержался до конца венчания и не ударил в грязь лицом.
Молодые поселились в Кью, в прелестном особнячке в стиле рескинской готики и обставили его хорошей викторианской мебелью красного дерева. Аминте повезло: в лавчонке, среди разного старья, она наткнулась на морской пейзаж Кларксона Стэнсфилда, и он достался ей за десять фунтов. Превосходное полотно придало их гостиной благородное своеобразие. Золоченые часы под стеклянным колпаком, заветное сокровище Аминты, просились - и были водворены - на каминную полку с драпри.
Теперь Аминта готова принимать у себя друзей Сэмюела и с удивлением убеждается, что таковых нет. Зато у нее их десятки, обоего пола и всех возрастов - главным образом друзья по колледжу. Эти молоденькие женщины все либо служат, либо только что вышли замуж, либо и то и другое. Они приходят к Аминте каждый день и приносят с собой младенцев и красное сухое вино. Каждая хочет познакомиться с Сэмюелом, каждая с любопытством оглядывает его и сообщает, что Аминта, хоть и умная женщина, будет превосходной женой, а по дороге домой, как бывает всегда, друзья новобрачной обмениваются впечатлениями:
- Нет, вы видели что-нибудь подобное - как только могло такое случиться - и надолго ли?
У них есть подозрение, что милая, но опрометчивая Аминта "прельстилась Сэмюелом как редким образчиком для коллекции.
Сэмюелу не по себе со всей этой молодежью, в особенности с женской ее частью. Его коробит, когда они обсуждают самые интимные подробности своих любовных похождений и странности своих возлюбленных, его пугает решительность их суждений в таких вопросах, как брак, и уж подавно - таких, как обязанности жены и матери. Они считают непростительным, когда молодая женщина не умеет стряпать, водить машину любой марки, стирать, убирать, чинить белье, заменить перегоревшую пробку, производить мелкий текущий ремонт по хозяйству, выбирать, хранить и подавать приличное вино и купить сносную сигару по сходной цене.
Что касается детей, тут всех устраивает цифра шесть и все едины в том мнении, что, если из ребенка не получился достойный и полноценный член общества, вина всецело ложится на мать.
Когда Сэмюел отваживается пролепетать, что ведь бывают и дурные отцы, его молча мерят взглядом, а потом говорят, что да, иные матери действительно пытаются этим оправдаться, но что на самом деле это не оправдание. Они явно полагают, что всякая женщина должна уметь справляться с любой разновидностью мужчин, в том числе и с никудышными отцами. "Справляться" у них первое слово. С Сэмюелом они держатся корректно, но не слишком принимают его всерьез. Когда ему случается как-то вечером коснуться вопроса о расширяющейся Вселенной, две гостьи - одна из них закончила колледж с отличием по математике и теперь там же преподает - дружно уверяют его, что это дребедень, какой пробавляются только низкопробные газетенки. Подберите соответствующее уравнение, заявляют они, и Вселенная будет у вас плясать польку, все зависит лишь от того, какой применить метод. После чего математичка, которая ждет второго ребенка и уже на восьмом месяце, возвращается к вопросам, связанным с родами. Что лучше, взять на месяц сестру и рожать дома или лечь в родильный дом? В любом случае что-то может пойти не так, и гостьи, вникая в тонкости и обнаруживая профессиональную осведомленность, приводят несколько примеров, когда что-то и в самом деле пошло не так. Совершенно неправильно, скажем, думать, будто, чем шире бедра, тем больше вероятность, что все обойдется благополучно. Сэмюел с ужасом слушает и покрывается холодным потом. Аминта миниатюрна, талия восемнадцать дюймов в обхвате и той редкой разновидности бедра, которые кажутся стройными даже в джинсах.
После двух месяцев замужества Аминта уже в положении. Решение иметь шесть человек детей было ею принято на десятом году жизни. Ее мать тоже была феминисткой.
Ночью Сэмюел вскрикивает во сне и просыпается со стоном. Наутро он принимается клохтать над Аминтой, как встревоженная наседка. Не поднимай стул, тебе вредно, вредно делать работу по дому вручную, вредно бегом подниматься и спускаться по лестнице, вредно выходить на улицу в такую жаркую (или холодную) погоду. Аминта над ним смеется и подчиняется - пока он не уходит на службу. По удачному совпадению его газета как раз в это время печатает несколько статей об обезболивании родов, и Сэмюел тотчас бежит покупать нужные книжки. Аминте ведено делать упражнения и учиться расслаблять мышцы. И она слушается. Потому что у Аминты тоже не совсем спокойно на душе. Какой женщине не страшновато во время первой беременности?
Аминта рано лишилась родителей, и родных у нее наперечет, да и тех служба разбросала по свету, кого куда. Заехал как-то двоюродный брат, моряк, привез ей из Гонконга натурального имбиря в банке настоящего китайского фарфора. Старшая сестра, миссионерка-англиканка, привезла в подарок из Центральной Африки деревянную маску, подлинник работы негритянского мастера. На неделю напросилась в гости двоюродная бабушка из Мидлендса, от которой Аминта получила к свадьбе мельхиоровый судок для горячих булочек - подарок к ее собственной свадьбе - и которая могла вынести все на свете, кроме нынешних гостиниц.
Бабушка оказалась маленькой худенькой старушкой семидесяти шести лет с цветом лица, как у капитана дальнего плавания. Нос у нее был сизый, как тихоокеанская волна, как зловещая, темная грозовая туча. Щеки - цвета темного красного дерева, как дверцы кают. Лоб - как у старого морского волка: мертвенно-белая полоса над бровями. Однако подкупающей галантностью морских капитанов бабушка не отличалась, повадка у нее была резкая, грубоватая. А цвет лица она заработала на охоте, иного преуспев за шестьдесят лет в охотничьем искусстве, и первой из женщин - по крайней мере женщин своего круга - удостоилась титула "хозяин гончих", возглавив местное охотничье общество.
Одевалась она, даже в городе, на мужской манер, как одевались передовые представительницы ее пола в конце восьмидесятых годов: тирольская шляпа, двубортный пиджак, жесткий мужской воротничок и галстук.
При виде их обстановки, особенно при виде золоченых часов и драпри на каминной доске, бабушка была неприятно поражена.
- Боже мой, - сказала она. - Совершенно во вкусе моей бабушки, а уж она даже у себя в Долише слыла ходячим ископаемым. Вся эта рухлядь годится только пыль собирать и вышла из моды вместе с наусниками.
Не менее старомодным она сочла Стэнсфилда. У нее тоже было полотно с морским пейзажем, кисти Будена.
- Хотя, конечно, я понимаю, не всякому по душе этот французский модерн.
Она привезла с собой пару фазанов и две бутылки портвейна - крофт, урожай 1926 года.
Она давала Аминте наставления, как готовить фазанов - хлопотливое дело для столь тонкой гурманки, - но никому не доверила перелить портвейн в графин, проделав это собственноручно.
Вечером, за вторым стаканом, она, несколько оттаяв, объявила, что готова простить Сэмюелу все, кроме его матушки.
- Помилуйте, - говорила она, - избирательное право - это же сущее несчастье! В мои молодые годы цивилизованным миром, от Лоншана во Франции до Ньюмаркета в Англии [названия ипподромов], правили женщины, а чем они правят сегодня, кроме своих дурацких машин? Женщины моего поколения были личностями, мы заставили уважать себя, а вы, теперешние, - пол, и только. Почитайте-ка объявления в газетах.
Услышав об Аминтиных упражнениях для расслабления мышц, она презрительно фыркнула:
- Ну вот, а я что говорю - как будто все женщины изготовлены по одному образцу и одной мерке: бисквитное тесто женского пола в одинаковых формочках и одной выпечки, поданное к столу в одинаковых бумажных оборочках.
Она налила себе третий стакан, осушила его, смакуя, выбрала из коробки сигару и сказала, взглянув на этикетку:
- Гаванские? И вам они по карману? Любите вы, нынешняя молодежь, себя побаловать.
- Они для вас куплены, - сказала Аминта.
- Так я и знала, - сказала с угрюмой усмешкой "хозяин гончих". - Напали на слабую струнку у старой дуры и играете на ней.
Она вдруг удивительно подобрела, как часто бывает с неприступными стариками: их только пригрей, и они уже растроганы и сражены. Возможно, за громкую славу в родных местах старушка расплачивалась одиночеством. Она обнаружила неожиданную готовность сделать для своих дорогих детей все на свете. Каждую неделю Аминта и Сэмми будут получать от нее дичь. Она пришлет им собственный особый рецепт сухарного соуса. И немедленно велит доставить им дюжину бургундского - незаменимая вещь, когда ждешь приплода, ничто так не помогает вырабатывать кровь. Ну а насчет родов вот что: в Англии есть всего один человек, которому может довериться женщина, - ее личный врач, доктор Макмердо.
- Сорок лет принимает младенцев в домах всех наших охотников, пять раз вправлял мне ключицу при переломе. С войны больше не практикует, но для меня сделает что угодно. Подниму его незамедлительно, пусть приедет обследует поле.
И на другое же утро послала телеграмму - она принадлежала к тому поколению, у которого телефон еще не был в ходу.
Сэмюел божился, что на пушечный выстрел не подпустит к своей Аминте какого-то костоправа невесть откуда. А назавтра явился доктор Макмердо. Видно, он и вправду рад был сделать что угодно для особы, оставившей в истории столь яркий след, как Аминтина бабушка. Как и ей, ему перевалило за семьдесят, но он был гороподобен, с обширным круглым багровым лицом и необъятным отвислым пузом. На нем был ворсистый костюм желтоватого твида в широкую голубую клетку и белый фланелевый жилет, просторный, как плащ. Ел и пил он с самозабвенностью истинного Фальстафа. Один вид его за трапезой вызвал бы в Стратфорде прилив вдохновения. Он был тоже большой ценитель портвейна. С пациенткой он обращался скорей не отечески, а игриво. Возможно, было бы преувеличением утверждать, что он шлепнул ее по заднице, покончив с осмотром, но сказать, что потрепал, было бы слишком слабо.
Когда она заикнулась о пресловутых упражнениях для расслабления мышц, он ощерился, как сатир, и, опять любовно потрепав ее по тому же месту, ответил:
- Это вы предоставьте мне, душенька. Для того я и приехал. Живите спокойно.
И подмигнул Томпсону с выражением, в котором смешались добродушное злодейство Фальстафа и, повторяя слова Томпсона, цинизм подпольного акушера. Ну, и только Аминта почувствовала первую серьезную схватку, как ей уже надели маску для наркоза. Дальше она ничего не помнила, а когда проснулась с упоительным ощущением, что у нее вновь плоский живот, услышала, как где-то, словно очень далеко, пищит младенец, и мало-помалу сообразила, что это ее младенец.
После как-то само собой получилось, что двух других детей принимал все тот же доктор Макмердо. Их воспитывают на новый лад, учат, что нужно хорошо вести себя и вставать, когда папа входит в столовую, - как когда-то в церкви Аминта обещала слушаться мужа, так и теперь она говорит, что в доме должен быть хозяин, и блюдет его достоинство. И вот результат. Стоит ей пригрозить: "Смотрите, папе скажу", и дети становятся послушными, как ягнята, и держатся тише воды, ниже травы. Это веселые, живые, разумные дети, для них не существует нравственных трудностей, они всегда знают, как надлежит поступать, даже если поступать так не собираются.
Короче говоря, у Томпсонов очень счастливая семья - правы были Аминтины приятельницы, утверждая, что хорошая голова не помешает Аминте стать хорошей женой. Сэмюел души в ней не чает. Единственный предмет разногласий между супругами, впрочем не частых, - это избирательное право. Сэмюел, как истый сын своей матери, считает, что Аминта подходит к этому вопросу недостаточно серьезно.
Нельзя сказать, чтоб она совсем уж ни в грош не ставила избирательное право.
- Конечно, этим надо переболеть, - говорит она. - Как свинкой. Но почему выборы всегда проводят в дождливые дни, а кабины для голосования устанавливают на заднем дворе среди мусорных ящиков? И что в конечном счете дает голосование?
Да, верно, Аминта всячески поддерживает авторитет Сэмюела как главы семейства, но, если присмотреться, можно заметить, что заправляет-то всем она: распоряжается семейным бюджетом, оплачивает счета - даже в крокетном клубе, куда недавно вступил Сэмюел, - водит машину и решает, куда ехать отдыхать. Мало того, когда министерство начинает лихорадить в преддверии сдачи финансового отчета и Сэмюел, как и другие ответственные чиновники, приносит домой вороха заметок, справок и докладных записок, чтобы просиживать над ними вечера, захватывая даже воскресенья, Аминта может подсесть к нему и живо накатать отчет о теплотворной способности кирпичной пыли или о выгодах утилизации фабричного дыма - да такой отчет, что комар носа не подточит.
В лучах семейного счастья Сэмюел расцвел поздним, но пышным цветом. Он бросил марки и теперь собирает стеклянные пресс-папье. Он щеголяет в котелках и сшитых по моде жилетах. Его брюки сужаются с каждой новой парой. Он говорит, что в наше время политические партии так мало отличаются друг от друга, что старые либералы вроде него могут спокойно голосовать с завязанными глазами. Кстати, на последних выборах он и вправду чуть было не отдал свой голос консерваторам. Удержался лишь потому, что кандидат от либералов, как выяснилось в последнюю минуту, - решительный сторонник строгого соблюдения воскресных праздников, а Сэмюел стал ревностным прихожанином с наклонностью к евангелизму. Короче, теперь это, можно сказать, совсем новый мужчина.
Джойс Кэри. Новые женщины